Сергей Кавнацкий

Mon, 25 Feb 2008 19:07:15 GMT

* * *

Чувствуя запах мерзлой древесной коры,

Собирая ноздрями холодные зерна ветра

Двигаться через лес, как сквозь мертвый взрыв,

На высоте трех-четырех метров.

Опуститься лучом на дно ледяной реки

И ловить языком в холодной воде тунца.

Оставлять в каждом ломте снега развал лица

Не пытаться свернуть и все ветки втыкать в зрачки.

Разгибая тело обратно лицом к спине,

Изломать его, сдохнуть, но не пересилить боль.

Превратиться в ветку на падающей сосне.

И пока она падает, чувствовать к ней любовь.

Когда ветер воет над снегом в пустом лесу,

Над железными рельсами мчаться, разинув рот,

Плакать от нежности, чувствуя наперед,

Совершенно точно зная, что не спасут.

* * *

Этот север сделает, что хотел.

Я отсюда не выйду. Огромная половинка,

Простудившийся глаз, оборвавшаяся резинка -

Лягу в постель.

Тихая ночь. Раньше в такие ночи

Было много всего, что мне нравилось, до утра.

Будто мальчик бежал во двор и хотел играть,

Но уже не хочет.

Будто душа из-под языка укатилась

И висит как соринка, приклеившаяся к губе.

Было бы можно, я бы пришел к тебе

И поплакал, милая.

Кончился дождь в ничьей моей стороне,

И дрожит в темноте холодный укроп на грядке.

Перед рассветом его соберет хозяйка,

Которой нет.

* * *

Ветер, огромное облако на рассвете.

Птицы, перелетающие канал.

В землю и желтые листья вросла стена,

Возле которой, ты помнишь, играли дети.

Мальчик, который держал за края дощечку,

Наклонил ее, и все покатилось вбок:

Камни, солдатики, спичечный коробок,

Пара горошин, которые жили вечно.

Я выдохнул воздух, и не вдохну обратно,

Пока солнце внутри не станет совсем живым.

Я проснусь лежащим в сердце сухой травы,

По которой от ветра мчатся цветные пятна.

Это и есть жизнь, ничего не надо

Помнить больше. Только холодный свет,

Бесконечное пастбище, гулкий, тревожный след

В измененной росе, где мы проходили рядом.

* * *

Прилепившийся на ночь к девятиэтажке тритон,

Шевеля чешуей, видит, как перед самым рассветом

Потускневшее небо, исторгнув остатки цветов,

Превращается в ветер,

В водянистую пыль, безразличную теплую морось,

Заслонившую реку. Должно быть, за этим косым

Водостоем есть кто-то знакомый и близкий, но им

Ни вдвоем и ни порознь

Не дойти до реки. Потому что бессмертны часы,

Но не стрелки, которых вообще положенье случайно.

Засыпая, тритон понемногу сливается с

Подпираемым камнем.

И в бессмысленно нечеловеческих, желтых глазах,

Слишком много воды повидавших снаружи за годы,

Чтобы в них напоследок могла отразиться слеза,

Отражается город.

* * *

Паруса, приближающиеся с залива.

Зимний ветер, дрожа забирающийся за портьеры –

Если ты не вернешься теперь, голубая стерва,

Что сказать мне правителю, брату, отцу, халифу?

За слепым Хорасаном степи уносят время,

Падает золото с башни, мычат коровы.

Ты уходишь так быстро, словно бы стала словом.

А была самой лучшей жизнью в моем гареме.

Например, в синем платье. И время, которое нетерпимо,

Боготворит развалины и осколки.

Ты нужна мне, дочь Мохаммеда, но не настолько,

Чтобы горы пришли за мной или я за ними.

Трубы над Хорасаном. И непреложно,

Что причиной нашей разлуки не стала смерть,

А мир между морем и степью, откуда можно,

Как и прежде, уйти только в море или же в степь.

</div>

Mon, 25 Feb 2008 19:06:14 GMT

* * *

Будто ты отступила к стене и исчезла в ней,
Черно-белой мозаикой став среди лестничных кружев
Или скрыли тебя муравьиные тени зимы.
Для чего я был нужен?

Для чего здесь был нужен я?
Оказалось, что жизни мало.
Чем бы ты ни была, и чем бы теперь ни стала, -
Тебя нужно найти и хоть что-то успеть понять.

Все прожекторы мира ищут твое лицо,
Все бродячие кошки приносят мне с черного хода
Донесения. И по бульварам летит пыльцой
Золотистое время холодного Нового Года.

* * *

Я повстречался с волком на детской площадке.

Ночью дворы пустеют и длятся долго,

Я шел домой, блестела дождем брусчатка.

Но во дворе у дома я встретил волка.

Он стоял у дороги, светлым пятном среди

Темных кустов, но казалось наоборот.

Я застыл, вцепившись в молнию на груди.

И тогда он качнул головой и шагнул вперед.

Тусклые, желтые, всюду повисли окна

Мокрые брусья блестят в темноте железом.

Эти дома огромны, но бесполезны

Здесь, во дворе, когда я повстречался с волком.

Я умею писать стихи, не умею жить.

Было сто путей, и я выбрал себе любой.

Я когда-то хотел научиться кидать ножи

И один, короткий, все время носить с собой.

Мне случалось драться, но раздражает кровь.

Я женился, детей не завел – это был не мой

Идеал. Оказалось, что пять минут от метро

Это слишком долго, и я не пришел домой.

Подойдя, он слегка коснулся моей ноги,

Постоял, кивнул и бесшумно исчез с пути.

И хотя в голове голос кричал «беги»,

Я остался стоять, не зная, куда идти.

* * *

- Ангел, ты шел сюда долгих семнадцать миль,

Только чтобы сказать мне, что я умру?

- Нет, я еще скажу тебе, что камин

В доме с шотландской изгородью вокруг

Долго горел и горит еще и теперь.

Добрая Мэри не запирала дверь.

Всю эту ночь в лесу не кончался дождь.

Но ты не пришел туда, и уже не придешь.

- Ангел, какая Мэри, при чем тут лес?

Тысячи дней я прожил и прожил здесь.

Эти были короче, а те длинней, -

В них была моя жизнь. Ты пришел за ней,

И эта ночь будет короче всех.

Не занимай ее смехом, не трать на смех.

Где бы ни лился дождь, но он льется там,

Где мне не нужен. Последняя ночь пуста.

- Смех или нет, но я должен сказать еще.

Есть где-то в Мексике место среди равнин,

Его мало кто знает, но ты бы его нашел.

Возле дороги старый кабак. За ним

Сумерки пьют бесконечную ночь шоссе.

Жаркая, горькая музыка бьет в окно,

Медленно тает капля на колесе.

Он для тебя, он ждал тебя давно.

- Ангел, я понял. Жизнь пролетела зря.

Где-нибудь в Индии, верно, встает заря.

Старенький йог выглядел все глаза,

И на одном угрюмо стоит слеза.

Ждали в Тибете, Лас-Вегасе и Кремле

Ждали дорога, четки и пистолет.

Тысячи жизней были моей судьбой.

Но вместо этого я говорю с тобой.

- Мальчик, послушай еще кое-что. Во сне,

В древнем далеком сне, в голубой весне

В зелени кедров, в городе на ветвях

Тлеет сейчас рукоять твоего копья.

И потемневший взгляд твоего отца

С запада видит над этим местом пять

Птиц – они вьются, но не хотят клевать

Слезное сердце отступника и лжеца.

- Гость мой, я так устал. Но скажи-ка мне,

Это традиция ангелов – под конец

Всем говорить эту повесть? А может, так

Ты даешь мне понять, что это не смерть, а знак?

- Не объяснить, Сережа, но здесь долги,

То, что тебе, я не говорю другим,

Каждый несет свое, но берет мое.

Я оставляю тебя, и теперь ты мертв.

Холодная акварель.

Андрею Силини с любовью и благодарностью.

Редкий северный лист долетает до центра земли,

от холодного ветра гудят византийские ели.

На исходе зимы нас должны были снять корабли,

но они не успели.

Как лекарство от жизни, как греческий старый бассейн,

время любит хранить только чьи-то слова и монеты.

Так что если они опускаются в некую лету,

оно помнит их все.

И поэтому я предлагаю пойти на заброшенный пляж,

где не будет земли, только снег и песок вперемешку.

У воды хорошо, так что можно чуть-чуть постоять,

но особо не мешкай.

Ты нырнешь туда первым, поскольку мы будем молчать,

а твой профиль, бесспорно, скорее сойдет для монеты.

Помни, сразу за колотым льдом начинается лета.

И она горяча.

Всем известно, что делает море, когда оно есть.

Будет много сторон, потому что не сделали карты

для воды. И не важно, что кончится раньше – лекарство

или болезнь.

Солнце будет кружить под водой, среди пятен и между

двух холодных цветов, чьи названия не сохранит.

И взойдет, когда ткань, из которой твоя состояла одежда,

превратится в одну неразрывную тонкую нить.

* * *

Он ушел, просыпайся, - ушел этот волчий детеныш.

Никому не сказал, не оставил записки, и дверь

не скрипела. Наверное, он уже в темных

и таких же жестоких, как он, переулках. Теперь

мы начнем с тобой жить по-другому, как чистые люди,

без помехи входить в свою ванную, гладить белье.

Жизнь начнется сначала – ушел этот гордый ублюдок,

никогда не умевший понять, где его, где мое.

Мы займемся любовью – не будут смотреть, презирая,

на нас со стороны его злые, больные глаза.

Он не будет хрипеть, будто каждую ночь умирает:

эта падаль ушла и уже не вернется назад.

Ведь любви, человеческой теплой любви, дорогая,

он боялся. С того и сбежал от нас, как от огня.

И, наверное, вынес все ценное. Ладно, не знаю,

завтра выясним – главное, что он ушел из меня.</lg-cut>

Mon, 25 Feb 2008 19:04:58 GMT

* * *

Жизнь на жизнь непохожа. Но смерть так похожа на смерть,

что здесь скрыта возможность быть смелым и даже веселым:

слишком много густейшего меда собравшие пчелы

понимают по ветру, что где-то поблизости степь.

Степь всегда где-то рядом, но все же никто не в степи, –

слишком много воды и тяжелого теплого сока,

у осоки река, а над темной рекою осока.

След всегда наполняется влагой, куда ни ступи.

Оттого и бывает так страшно ложиться в постель:

пчелам хочется плакать, но пить им не хочется больше.

И тогда убывает вода, так что спящим не больно,

И они улыбаются, и приближается степь.

Степь всегда где-то рядом. Сухая холодная пыль.

Светлый ветер проходит насквозь опустевшие соты.

И всегда по-рассветному холодно. Чистые ноты

В белый сумрак поет бесконечный бессмертный ковыль.

ЧИНГИСХАН

Как неизбежный кусочек камня

Среди ракушек, наполнивших большую ладонь,

Как яблоко, нашедшееся в складках мешка,

Из которого вытряхнули все яблоки,

Так и во мне осталась не тайна,

Пускай, но какое-то нетерпение, чей смутный огонь

Пропускает в мир мои слова и дыхание, выступая как

Знак или печать для мира, что я, такой, —

Все еще часть его пружинящей благодати,

Той дымящейся радости, что сокрыта в его вещах.

Может быть, это и не сама по себе жизнь,

Но одна из вещей, отличающих птицу от мертвой птицы.

Может быть, это нельзя утратить,

Потому что утратишь – и тебя никогда не было. Но сейчас

Ты есть, мимо катятся тысячи яблок, а ты лежишь,

Я лежу, и бесшумный ветер течет в ресницах.

* * *

Где-то мертвое лето лежит, некрасивое, белое.

А мы ходим с тобой через снег, по дворам и за булочкой.

Будто дети и убежали, но не убежали.

И крошится булочка, булочка слишком свежая.

* * *

Забывая свой дом, оставаясь на рукаве,

Мой летящий ночник, мой комарик, мой бедный друг.

Что ты пьешь, качаясь, из этих стеклянных вен…

Видишь красный фонарь? Мы могли улететь на юг.

Там белым-бело, или как еще говорят.

В общем, там мы могли прожить – шаурма-хурма.

Так что все, что ты выпил сегодня, ты выпил зря.

Говорят, ты зимой умрешь, а уже зима.

Накатилась ночь, облепила, как снежный ком.

И лежи, смотри, как горит на ветру фонарь.

Будто красный друг летит над твоим виском,

И ему не мешает ни дождь, никакая хмарь.

* * *

Нижний этаж оставлен под сквозняки.

Голубая пыль поднимается у окна.

Не успевший остыть, не закрывая глаз,

Он лежит на постели, как ветка лежит в печи.

Как хороший работник, приглашенный на этот случай,

Время вокруг негромко готовит все.

В доме шорохи, будто, оставшись без дела, вещи

Собирают вещи, готовятся уходить

Только самые близкие, как, например, рубашки,

Так лежат, будто вместе с ним потеряли возраст,

И все, что с ним связано. Будто, как и хозяин,

Не рассчитаны больше на чей-либо внешний взгляд.

За окном с каменистого пляжа взлетают чайки.,

Птичьи тела разбавляют цвета заката

Быстрыми белыми контурами, и сильный

Западный ветер скашивает прибой.

Дом погружается в тень своих потолков,

Звуки почти исчезли. Его глаза

Выглядят будто два каменных колокольчика,

Которые не звенят.

Mon, 25 Feb 2008 19:03:30 GMT

* * *

Сергею Харцызову

Я его видел. Оно не горит и синее.

Много людей. И капельки гальки катятся

мимо людей, песок поглощает линии,

оставляя цвет, оставляя музыку пятен –

в этом движении я был спрятан.

Тонет волна, и взгляд иссякает сам.

Там, далеко, откуда мы родом, воды

все отражают. Здесь воды не отражают.

Дно никогда не выглядит амальгамой.

Тень еще есть, но и она уходит,

стекла зрачков становятся витражами.

Свист на губах составляет пустую гамму.

Может быть, в это море впадает время –

в жаркие дни его пар заметает лица.

Деревья по берегу выглядят как деревья,

Видя этот сон, становишься тем, что снится.

Катится шторм. Волны дрожат в тумане.

Я сижу, и ветер хрустит в кармане.

Здесь нет холодных змей или теплых рифов.

Медузы плывут сквозь меня, будто не замечают…

наверное, дело в шторме… так вот, нет рифов…

Здесь ты хотел бы быть рыбой в клюве у чайки,

твой взгляд и прибой были бы парной рифмой,

непарными были бы все города за плечами.

В общем, я счастлив. Кстати, и шторм затих.

Люди исчезли - может какое горе?

Без людей здесь все стало похожим на белый стих.

И дорога у моря бежит, огибая море.

Голубой горизонт наполняет себя песком,

Мне не удастся спросить, что же здесь стряслось.

Что-то блестит высоко над правым виском,

И оно проходит глаза насквозь.

25 августа 2004

* * *

Смотри. Когда-нибудь мы оба ночью

не будем спать. Ты будешь говорить,

держа меня за пальцы. Будет три

или четыре

часа утра. Ты скажешь: все равно, что

наступит утро. Все равно, что там,

снаружи, в себе носит темнота,

пока мы здесь не разжимаем рук.

Ты, не договорив, запнешься, вдруг

поймав мой взгляд. Расширятся зрачки,

и некрасиво исказятся губы.

Ты станешь быстро набирать очки.

И в тот момент, когда уже почти

заплачешь, где-то с напряженным гулом

пройдет состав. Не скрипнут половицы,

я, может, даже не отвечу, но

ты будешь странно на меня смотреть,

как будто нам придется умереть,

как будто синий луч вошел в окно

и на моем лице остановился.

* * *

Знаете что, даже если теперь я умру,

и независимо ото всего, что я сделал,

или не сделал, я выиграл эту игру:

прямо сейчас я стою под метелью на белом

свежем снегу, и, не видя в моей голове

больше преграды, потоком бесшумным и плотным

падают вниз, избежав неподвижных ветвей,

сквозь мою голову новые свежие хлопья.

* * *

Кончился дождь, но, пока не кончался дождь,

Город принял так много пустой воды,

Что утро пришло раньше восхода солнца.

И медленный тусклый свет растворяет воздух.

Люди подходят к окнам вдохнуть воды

Девочка счастливо улыбается в пустоту

Блестит асфальт, отполированный влагой,

Густые соки переполняют листья.

Птицы поют, но птицы всегда поют.

Черные нервы веток дрожат во сне.

Полоумная бабка в необъяснимой радости

Бессмысленно встряхивает в мокром воздухе полотенце.

Запахи входят сквозь тонкую ткань лица.

Я понемногу пересекаю двор.

Ожидаемое всеми, где-то восходит солнце.

Холодок вокруг становится все прозрачней.

Люди скрываются в окнах. Шуршит трава.

Здесь все живое знает, что я - ожог.

И, когда я рядом, движется осторожно,

Как поврежденная часть тела,

Чтобы не потревожить рану.

Неживые нежные тени бегут по листьям,

Движется мир, наполненный чувством меры.

И кричит сорока, которая просит спасти меня.

* * *

Я придумал, как сделать тебя богаче:

ты берешь листок и берешь кусок

сахара, натираешь, плачешь,

заворачиваешь в платок,

дальше носишь в кармане, плачешь,

никому ничего не платишь, -

у тебя есть чистый листок бумаги,

вложенный в носовой платок.

все, что мочат в соленой влаге,

все, что сахаром натирают,

все, что листиком называют –

это можно носить с собой.

Жизнь раскроется на рассвете,

разольется холодный ветер,

будут только два чистых цвета:

черный, белый и голубой.

Стишки

Mon, 25 Feb 2008 18:53:58 GMT

ЛЕТО

В.Г.

Когда я все-таки умру…–

Нет, подожди – я не об этом…–

Тебе какое сделать лето?

Прохладней, чтобы на ветру,

Чуть синеватая по листьям

Скользила тень, а в лужах чтоб

Все время изменялись лица

Кругами от дождя? Не то –

Быть может, лето потеплей,

Чтоб из метро бежать дворами,

И чтоб ленивыми шарами

Каталось что-то по земле?

Подумай, милая, об этом.

Как замечательно спокойно

Лежать и выбирать – какое,

Какое тебе сделать лето.

По потолку блуждают тени.

Сухие ветки где-то рубят.

А впрочем, глупая затея.

До лета я же не умру.

Ведь.

* * *

Безмозглый Джо, оправив силуэт,

Подходит к подоконнику и дышит.

Угрюмый кот на лестницу повыше

Шуршит бумагой. Близится рассвет.

Он подоконник щупает руками.

Нашел. За этим следует прыжок,

Неловкий жест, и долговязый Джо

Влезает на сырой подъездный камень.

Шуршит бумага. Снова тишина.

Его пугает этот звук недобрый,

И он, стремясь устроиться удобней,

Вытягивает ноги вдоль окна.

А за окном пустынный двор. Вдали

Светлеет небо. Крик случайной птицы.

В дому напротив людям что-то снится

И в окнах первый свет уже зажгли.

Джо, опустив небритое лицо,

Устало опирается о стену.

Колени выгибаются, и тени

На лестнице сплетаются в кольцо.

Он чувствует, как тянет сквозняком

Худую шею, и лопатки длятся.

Встревоженный, он пробует подняться,–

Но Джо не может шевельнуть рукой.

Он с изумлением глядит на ноги:

Колени выгибаются вовне,

А ноги тянутся. И в тишине

Он вскрикивает сдавленно в тревоге.

А две ноги сливаются в одну.

Джо чувствует, что это так и было

Когда-то, и хребет, собравший силу,

Выталкивает всю ее в длину.

Все жилы выгибаются вперед,

Как будто ангел нежно крутит дыбу.

Джо не кричит, он замолкает, ибо

У Джо неслышно зарастает рот.

И исчезает белое лицо.

Кот убегает, совершив прыжок.

И Джо, хотя – какой уже там Джо –

Под потолком смыкается в кольцо.

Он чувствует, как поднялся рассвет.

И, напоследок ощущая радость,

Он образует правильную раму

Вокруг окна, что пропускает свет.

ПИСЬМО

Моя милая, здесь весь месяц идут дожди.

Расписали всю голову знаками ремесла.

Показался мох за ушами и на груди –

Обрастаю вторичными признаками осла.

Чей-то друг, чья-то женщина говорят, говорят на бегу:

Приходи говорить, приходи молчать, это, мол, одно.

Не одно, ребятки – знаю, а доказать не могу.

Что-то мне такому и в метро теперь холодно.

Желтый чай на оранжевых спичках кипит, кипит.

Одеяло падает, простыня не дает мне спать.

Говорят, на Западе есть диковинные цветы.

Хорошо если так, хорошо бы и правда…

Это все только дым – с тех же яблонь все тот же дым.

У меня только ты, потеряешься – и беда.

Никакие псы ни хрена не научат ждать,

Пока некий псарь не признает меня своим.

А лицо у меня – просто праздник вечной весны,

Да и то сказать – воду пьют месяц кряду с лица.

Говорят, на Востоке дядя читает сны.

Отыскать его, что ли, – то-то порадуется.

У Марата новая фишка: он моет пол.

Этот парень из стали – ни черта его не берет.

Прочитал всего Достоевского, если не врет.

Надо думать, домоет и тихо уйдет в запой.

Голубые искры падают с потолка.

Целый месяц дождь – как подумаешь, просто жуть.

Говорят, на Севере холодно. Наверняка,

Я на этом самом Севере и сижу.

А когда случится, что в комнате я один –

Я играю джаз – это скверный, но все же джаз.

И палю зажигалкой мох на своей груди.

Даже осень бывает когда-нибудь в первый раз.

Вот закончится дождь – нарисую на стенке круг

И сорвусь в твои карие сны, поджидать числа.

А потом, котенок, мы уедем с тобой на Юг –

Про него никакая блядь мне еще не врала.

* * *

Этим вечером, девочка, я бы хотел измениться.

Я хотел бы тонуть на широкой зеленой реке,

Чтобы черная птица, огромная грязная птица

Ела чистые зерна свои где-то невдалеке.

Там бы явная смерть не была мерой зла или блага,

И вообще ни хрена бы она для меня не была.

Просто быстро бежала бы в рот непрозрачная влага,

И заполнила все, и уже никогда не ушла.

За подобное золото даже ослиные уши

Будут малой ценой: мне за двадцать, и добрую треть

Человеческий бог в темноте обнимает мне душу,

И они занимаются тем, на что стыдно смотреть.

А потом, на сносях, она ходит, томится и пухнет,

Не умея растить эту твердую ложную плоть,

И тогда, запираясь на желтой прокуренной кухне,

Ночью я составляю слова в недоношенный плод.

Я придумал однажды, теперь это часто мне снится.

Нагадал себе реку, и вот я спускаюсь к реке.

Мне выходит навстречу слепая огромная птица.

Не заметив меня, она гладит меня по руке.

* * *

Поднялся вслед за дымом сигареты,

Оправил ворот, щелкнул языком,

Шагнул к двери, взял со стола монеты

И узелок с сушеным чесноком,

Завел часы, моргнул без интереса,

В последний раз обвел глазами дом,

Пожал плечами, сел обратно в кресло

И затянулся несколько с трудом.

Thu, 21 Apr 2005 01:28:17 GMT

Господа, тисну я здесь свой рассказ на обкатку. Читать, надо полагать, никто не будет, но другого применения ЖЖ я не отыскал.

Милость Альбины Яковлевны

Немолодой и неумной женщине Альбине Яковлевны Павленко кто-то бросил под дверь пакет. Поднимаясь по лестнице и пыхтя, как бы в некотором недоумении, А.Я.П. не приметила сразу предмет на коврике, так что даже успела обсыпать его и снегом, и грязью с сапог.
Никого не стесняясь и не боясь, она тут же пакет раскрыла. В нем оказалась папка – тощая, будто пустая, и грязная до такой степени, что и сапоги Альбины Яковлевны ей были уже не страшны. Надписи снаружи не было.
Хмуря вспотевший лоб, А.Я.П. отперла свою дверь, грузно сняла пальто и, пройдя на кухню, раскрыла заново сверток. Папка не была даже связана или закрыта. В ней находились четыре листа бумаги, с пропечатанным по одной стороне текстом – и листы эти удивили А.Я.П. аккуратностью и чистотой. Моргая, надела она очки и, поводя носом, прочла следующее:

«Сразу хочу заметить, что я совершенно точно знаю, как сошел с ума юноша Артем Павленко. Никакой травмы детства нет, а наоборот - все события свежие, и я отлично их помню.
Шесть или семь месяцев, как ваш сын в психушке.
За эти месяцы, трудная моя госпожа Павленко, многие имели случай поговорить о случившейся с ним беде. Эти многие – и друзья, и знакомые и случайные люди, не говоря уж о психиатрах, – были, конечно, совершенно лишними и говорили лишнее, раз случившееся касается только нас с вами. Странным образом».

Здесь Альбина Яковлевна положила листы и пошла к желтой раковине в углу. Там отмыв себе чашку, она брызнула в нее кипятку, изготовила крепкий невкусный чай и вздохнула. Прихлебнув и ойкнув еще от горячего, она села опять читать.

«Я вам все расскажу».

Но ей вдруг потянуло холодом от окна, и пришлось закрыть форточку. Скоро стало душно в кухне от горящего газа.

«Говорили, что причина всему – разрыв его связи с Жанной. Глупость, небрежная глупость и сам этот разрыв, и эти слова. Те, кто хоть немного знают Артема – все давно догадались, что все это лишь вранье: никакой такой Жанны нет. Есть старая шлюха со странностями, и со шлюхой они поссорились. Тут уж вольному воля.
Есть еще мнение о дурацкой драке в метро. О проблемах с деньгами и даже о ссорах с матерью. Эти ссоры, кстати, милейшая, тоже были не от большого ума, ну да ваше дело. Институт, откуда его собирались выгнать и не выгнали, кажется, потому, что вообще забыли о нем, тоже фигурирует как причина.
Я не знаю и мало хочу знать о том, какую сыграли роль в его нынешнем состоянии все эти приключения. Не берусь утверждать, что без них все сложилось бы так же. Но берусь говорить, что случилось все приятней и чуть сложнее, чем показалось всем – и вам, и даже ему.
Я расскажу вам, как именно он сошел с ума. Нам потребуется для этого только один его день – от утра понедельника до следующего утра.
Он вышел из дома нетрезвым. Выпил вместе с кофе две рюмки молдавского коньяку, но приятность почти мгновенно прошла, осталась мешающая, но неискоренимая уже замутненность, и – когда он вышел на улицу – легкая боль в виске. Такие дела, это было ошибкой. Но оставалось только ждать, когда это пройдет, и он стал ждать.
Через светлый и пахнущий останитом двор, между скользкими лужами и стволами деревьев, сквозь горячую паутину майских праздников он прошел несвежим, болезненно дергаясь.
Подходя уже к метро, понял, что не взял сигарет. Пришлось купить плохих на последние деньги. Нищенка в метро грязно обругала его, раз он не дал ей мелочи. Мелочи не было, и он по-дурацки пытался ей объяснить это. Но она обругала его.
Тогда он сел в поезд и поехал, наконец, в центр. Может быть, от тягучей боли в виске, от тряски и духоты вагона, - он ощущал время странно пронзительно. Будто в комнату, где и так уже тикал обычный тупой будильник, занесли еще новый, и стрелки на нем двигались чуть быстрее, без всякого отношения к первому. «Это внешнее время, - подумал Артем. - Оно как-то связано с болью в моем виске». Здесь он сник. Никакого внешнего времени уже не было, пора было выходить.
На бульваре дрожала весна. Этот черный московский май порождал иногда такие свежие дни, и опять стали боком Артему двести грамм коньяку. Здесь ему одному было жарко, да так, что пятна плыли в глазах. Он надел и солнечные очки – и вдруг вовсе ничего не увидел, так что тут же испуганно снял их. Бессмысленно закурил.
Я рассказываю подробно. Но иначе, боюсь, вы ничего не поймете».

Здесь А.Я.П. с носа сняла очки, достала платок и стала тереть их, затем платок положила и терла уже глаза. Что-то рухнуло во дворе. Но она не стала смотреть, а продолжила это чтение.

«Вы, Павленко, не поймете ничего потому, что не носите вовсе с собой часов и не носите солнечные очки – ничего из этого. А такие вещи много значат для сумасшествия.
На пути Артема возник долговязый мент.
- Документы, - сухо сказал он, отдавая небрежную честь.
И Артем как-то дернулся весь к карману, бессмысленно подобрался, но тут мент подмахнул рукой и ему кивнул.
- Нет, не вы. А вот вы, гражданин.
А Артем, ускоряя шаг, уже шел в институт, отчего-то свистя мотив. Отвращение. Здесь его преисполнило отвращение. Этот город, всегда для него чужой, на минуту стал будто своим. И, как серый комок, замер в горячем горле, вызывая сильное отвращение.
В институте Артем поздоровался с теми, кто с ним здоровался, забежал в деканат, чтобы взять там бумажек, и его не узнали, просили назвать фамилию. Он назвал, ему дали бумаги, и опять этот двор, эти вечные липы, зеленые листья, дрожащие даже без ветра. Он вышел и закурил. Время было к полудню.
Он решился пройти от Тверского бульвара до самой Смоленской пешком и успел пожалеть, не пройдя еще половины. Но дошел, обнаружил в метро лишь все ту же вонь, тот же странный и злой диссонанс, искажающий время, и стал читать. Он Гомера читал в метро, это скоро его достало. От гекзаметра вдруг появилось и третье время. Было чувство, что он безнадежно и страшно стареет.
Но вошел человек и, махая культяпками рук, стал просить у всех денег. А Артем отодвинулся дальше, к самой двери.
«“…Слезы мои отомсти аргивянам стрелами твоими!”
Так вопиял он, моляся; и внял Аполлон сребролукий:

Быстро…»
Тут культяпки коснулись его, и от ужаса он будто бы зашипел и с немыслимым отвращением отпихнул от себя локтями горячее тело. А калека качнулся и встал и воззрился теперь на него удивленно и мрачно.
Артем понял, что разговоры рядом притихли, что поступок его был замечен, и многие смотрят сейчас в их сторону. Лихорадочно сунул руку в тесный карман, принялся шевелить там пальцами. Здесь улыбка проступила на лице нищего как из теста – поднялась и разъехалась. Только денег-то не было, а калека теперь встал боком – на боку у него и висела та сумочка для монет. И культяпка, торчащая из плеча, закачалась у самой груди Артема. Он еще отшатнулся, и шарил в кармане, уже понимая, что денег нет. А калека еще не смотрел на него, все ждал, болтая обрубком, но ясно было, что дело минуты – сейчас посмотрит.
И Артем принялся отступать, шаг за шагом пошел спиной – через целый вагон, и теперь уже весь вагон, даже те, кто не знал ничего, глянули на него. А он шел, изогнувшись, чтоб удобнее лазить в кармане джинсов, шевелил и ворочал там потной своей ладонью, будто все же хотел платить.
А калека смотрел на него, смотрел, а потом улыбнулся, мотнул плохо стриженной головой и зачем-то снова пошел вперед. И они так шли одинаково медленно, глядя прямо в глаза, и звенели монеты, которые кто-то бросал по дороге в сумочку на боку. Но и те, кто бросал их, тут же снова разворачивали вспотевшие лица, чтобы видеть, как пятится, подбочась, Артем.
И когда, дребезжа, вдруг вздрогнул и встал вагон, и разъехалась дверь, что-то звякнуло в голове Артема. «Это внешнее время», - подумал тогда Артем и рванулся назад, медленно разворачиваясь. Он увидел бессмысленное улыбающееся лицо, кожаную сумочку на боку и расслышал, как кто-то сказал: мудило.
Но в глазах мелькнул свет уже станции, а не вагона. Он пошел вперед быстро, что-то мешало ему идти. Это были пальцы в кармане джинсов, и все так, торопясь, на ходу, он принялся их вытаскивать. И когда вытащил, обнаружил у себя на лице отвратительную мягонькую улыбку.
Но уже приходилось спешить. Он раскрыл снова книгу, не глядя в нее, дождался, сел в следующий поезд и уехал со станции вон».

У Альбины Яковлевны были в горшке цветы. И теперь, положив опять листики прямо в чайную лужицу на столе, она стала их поливать. Что-то сделалось в эти минуты с ее лицом. Все черты его, обычно чуть наглые, а часто совсем бессмысленные, составили вдруг выражение строгости и задумчивости. И закончив полив цветов, она вымыла чашку, вытерла, снова села за стол. Стало быстро темнеть. Посидев немного облокотясь, А.Я.П. взяла снова листы, отряхнула с них капельки чая и снова стала читать.

«Этот день, однако, не все еще сделал с Артемом. Приходилось спешить. Выйдя теперь на Кунцевской, он прошел через мост и стал здесь ловить маршрутку. Вы ведь помните, милочка, как ваш сын с детства был некрасив. И, конечно, здесь все объяснялось совсем не чертами лица, а какой-то дурацкой, как будто бы неразработанной мимикой. Будто он весьма мало его контролировал или, правильнее сказать, весьма редко был занят этим. В основном же его выражение предоставлено было случаю, отчего вид Артема расходился обычно с его настроением, ситуацией, а часто и с нормами просто приличия. Не поздней семнадцати лет это сделало ему репутацию дурака. И нельзя не признать – в этом есть темная человеческая правда.
Он всегда у вас был дурак, попадая в дурацкие положения от отсутствия вообще характера. И его оправдание музыкой здесь бессмысленно. Те страдания, что случалось ему испытывать, ничего ей не дали. Вам все это, Павленко, вообще, надо думать, чуждо, но вся штука в том, что такие переживания – вовсе не те, от которых хоть что-то растет. И Артем никогда не мог скрыть той пустоты, что сделала его музыкантом. Потому что в каком-то смысле сам Артем - только слово, которое вы сказали. Нет, твердили всю жизнь. От отсутствия воли он вечно искал перемен, и здесь помогли вы с переездом своим в Москву. Поздравляю я вас, не случись теперь с ним психушки, виноваты во всем оказались бы дальше вы. Вы растили всю жизнь человеческое существо, разве это может быть оправданием жизни другого такого же существа? Почему вы хоть иногда не курите? Я скажу вам: это то же, что солнечные очки.
В общем, был некрасив, и сейчас, пока ждал маршрутку, все лицо его снова расслабилось – так что, кажется, искривилось, и обвисла одна губа. Он заметил, как шепчутся девушки, подобрал губу, независимо поднял руку и сел в маршрутку. Что маршрутка не та, стало ясно уже за мостом, и пришлось перейти обратно. Девушек уже не было. Но зато Артем вспомнил, что здесь стоять нет нужды, потому что денег на маршрутку все равно у него нет.
Он доехал теперь уже сам, на автобусе, и пошел во двор. Обогнул этот двор и замер, где-то здесь подобало быть некой конторе фирмы, здесь его должны были взять на плохонькую работу. Но с одной стороны шла роща, с другой гаражи. Он решил пройти к гаражам и действительно обнаружил адрес своей конторы. Но дороги здесь не было, а была только лужа со взрытой грязью, как гарь на сковороде. И он влез в эту грязь, а потом началось немыслимое. Он пытался отмыться в колонке среди еще пущей грязи. Подобрал и обтерся каким-то куском газеты. Перепачкал вдобавок руки и вошел в контору всклокоченный и испачканный, попросил секретаршу помочь, его разве что не послали. А потом из приемной услышал он пение, испугался, что секта, и впрямь оказалась секта, никакой работы не вышло, он решил уходить домой. И решил, что не будет пока работать, но его пригласили внутрь. Там было пятеро, и по их виноватым лицам Артем догадался, что это они и пели. Он хотел здесь работать курьером. И ему сказали, что так и будет. А теперь он может поехать с одним работником и увидеть, как это делается. Появился мальчик, в костюме и очень скромный. Улыбаясь губой даже, кажется, без пушка, он сказал «Володя» и вынул руку. Руку Артем пожал, и тут же договорились ехать.
Они вышли на воздух. Паренек этот сразу сменил повадки, как-то нагло попросил курить и отдал Артему сумку с какой-то дрянью. Говорил – завязать шнурки, но шнурки завязал, а сумка так и осталась.
И Артем рассердился и стал расспрашивать. Что да как. Оказалась работа липой, ехать думали в Подмосковье, чтобы там продавать какой-то еще журнал. Паренек рассердился тоже и сказал, что работать нужно, а не языком трепать, оттолкнул Артема, сумку забрал и быстро пошел вперед. Оказалось, что сигареты так у него и остались.
Вы простите меня, Павленко, что я все так описываю – то так, то эдак, но ей-богу, иначе ничего не поймете.
На обратном пути Артема поймал контролер».

И опять А.Я.П. поднялась, но теперь ничего не делала, а просто встала и задумчиво обвела глазами всю кухню вокруг, плиту в коричневых каплях, холеный двор за окном.
Постояв так, крутя растрепанной головой, она вдруг распахнула шкаф и достала оттуда желтую драную пачку L&M. Постучав о ладонь, она выбила две сигареты, и одна покатилась на пол. А.Я.П. же не стала ее поднимать, а другую, зажав в руке, подняла к лицу и стала разглядывать. Поднесла и к носу, даже на свет посмотрела еще зачем-то, положила на стол и села читать дальше.

«Это был мужик лет двадцати восьми, со щетиной, злой, хамоватый. Но, обычно робкий перед такими, теперь Артем от досады и желчи полез вперед.
- Слышь, дружище, - произнес он, стараясь не выдать наплывающего отчаяния. – Ты нормальный чувак, я здесь две остановки проеду – и все, лады? Вообще пустой.
Это было все зря, этот дерганый тон был экзотикой для Артема, а не для парня. Тот не понял подвоха, но добрее совсем не стал.
- Ты пустой, и иди пешком. Из дверей не выйдешь.
Контролер пошел дальше, Артем с достоинством отвернулся. Но когда подошла конечная, выпускать стали через переднюю дверь и все. Контролер заступил проход. И Артем проиграл.
- Ну и что теперь делать? – заполошно вдруг пискнул он. – Где я деньги тебе возьму?
И внезапно жалобно выругался.
- Не хами, молодой. Там постой пока, в стороне, не мешай проходить, разберемся потом с тобой.
Но Артему вдруг стало страшно. Эти люди все выйдут, хотя им плевать на него, но пока он один из них, просто что-то пошло не так. А сейчас он здесь будет один. Испугался бессмысленно, просто от глупости, от всего. И рванулся вперед, прожимая плечом дорогу и цепляясь руками за двери, там, где мазут. Две секунды борьбы, и контролер пропустил его, но толкнул сзади так, что Артем упал. Подскочил, повернулся к двери, тот спокойно стоял и ждал. И послушно стояли и ждали люди у него за спиной. Очень тихо и строго, никто никуда не спешил.
А потом контролер небрежно скакнул на землю и спокойно шагнул к нему. И Артем отступил, развернулся и быстро пошел вперед. Проклиная себя, даже не туда, куда нужно. А когда обернулся, тот совсем не смотрел на него.
И Артем перешел дорогу, сбежал в метро. И блаженная тупость окутала его там. Нужно только добраться домой, там, где дома мать. Там и кот, и оба еще ничего не знают. На секунду подумал о том, что им жалко бы было его, уж матери точно, и тут его чуть не стошнило, когда понял, о чем он думает. И тошнило уже весь путь до Киевской и потом, на кольце.
Вы бы точно его пожалели, горе мое, Павленко
Он вернулся домой и сразу хотел заснуть. Но вас дома не было, это что-то в нем изменило. И он сел смотреть телевизор, что-то ел с желчным, болезненным ощущением и дождался так, что стало уже темнеть. Это значит, что так, ни за чем, просидел он не один час.
Он позвонил и Люде (это шлюху ту так зовут, если вы не знали), что-то стал ей рассказывать, и она спросила его:
- Ну так что, ты хоть дал ему? – с самым искренним недоумением.
И ему показалось, что все полетело прочь, стало даже душно по-настоящему, он напрягся и сжался у телефона, на секунду глаза опять перестали видеть, как утром, в темных очках. Он опять продолжал говорить.
А она ничего и вовсе не поняла, ничего здесь этого не хотела. Этой тридцатипятилетней дуре если кто – мужики – и рассказывал все про стычки, то уж точно затем, что они побеждали всех. Ничего она не поняла. А он снова решил оправдаться, только как-то теперь со скидкой себе, так что все повторил иначе, и вышло что все в порядке. Она так и сказала.
И вдруг в сумерках за окном кто-то хрипло и зло крикнул матом и засмеялся, а Артема взорвало, он даже подпрыгнул весь и такое же точно крикнул и Люде в трубку. Стало тихо, потом она трубку свою повесила.
Он нашел и налил себе водки и, кривясь, без закуски выпил. И во рту стало много слюны, по телу прошел озноб. Он достал из шкатулки деньги, пересчитал. И пошел в магазин, покупать сигарет и книгу. И купил себе то и другое, все хорошее. И уже выходил на улицу, раскованный, четкий, злой. В наступающей темноте зажигались повсюду окна. Они были не как глаза, а в точности как экраны. Этот плоский небрежный свет в основном был желтый, живой. А зеленые листья лип казались уже темны, и ему захотелось вдруг, чтобы окна совсем погасли. Чтобы все. Навсегда, и тут он расслышал рядом разговор двух охранников.
Один из них, молодой, покачивался у перил и, мутно глядя перед собой, говорил второму.
- Самое нелюбимое время года, зима. Больше всего не люблю.
А второй, седоватый, рассеянно молча кивал.
- Больше всего весну люблю, апрель, например, – он немного подумал, благосклонно добавил. – И май тоже люблю.
Артем с ненавистью посмотрел на него. На секунду поймал безразличный взгляд, не успевший смениться на удивление, и быстро пошел вперед. Он услышал, почти пробежав переход, что в метро раздаются крики, и понял из них, что внизу скины. Из дверей выбегал молодой и смуглый мужик. Раздавались свистки. Но Артем вдруг замедлил шаг, ухватил за плечо, и с размаху съездил в лицо. И потом, без страха, на чистой злости, он побежал. Но уже по дороге страх налетел, просто от бега, панический, злой, бездумный. Он влетел в свой подъезд. Там стоял и курил сосед. Задыхаясь, Артем сказал:
- Добрый вечер, Ахмет, – и здесь он понял, что плачет.
- Здравствуй.
И тогда Артема начало рвать. Только водкой и желчью, как будто не ел ничего. И кивал наверху сочувственно и ритмично сосед, и прохладный подъезд стал жарким, наполнился горечью и вдруг начал качаться в такт мерным кивкам Ахмета.
Он забрался домой и упал ничком на кровать. Вы вернулись, он спал. А когда через час от звонка он проснулся, то спали вы. Я хочу, может быть, успокоить вас хоть в одном. Никогда ваш сын не был скин-хедом, а напротив, насколько я знаю, отзывался о них всегда с брезгливым презрением. А нелепый удар в метро нам следует объяснить чем-то совсем другим, а скорей всего – вовсе ничем объяснять не следует. И конечно, в метро и не было никаких скинов, а была просто пьяная свара и, может, совсем без драки.
Наконец он проснулся, шатаясь, пришел на кухню. Там напился холодной воды и долго сидел, мучась памятью и головной болью.
Да и в дверь все звонили, но он не пошел открывать. Сами вы отчего-то тоже тогда не проснулись. Вы, наверное, очень устали, Анна Ивановна.
А Артем приволок гитару и стал играть. Он пытался сыграть этот день, но весь черный май, вся холодная желчь превращались в пустые терции. Ничего не вышло и вообще, Павленко, я вам говорил: ваш Артем был посредственным музыкантом. Ну, теперь ничего, теперь он не будет играть.
А тогда он еще выпил водки и лег, уснул. И проснулся утром под шум дождя. Этот дождь быстро кончился, и Артем поднялся, оделся. Он был чистый и свежий, без всяких следов похмелья. Было десять утра, вы куда-то уже ушли. Он поставил чайник, достал себе кофе и сахар.
Зазвонил телефон. Осторожно, даже с какой-то нежностью, он взял трубку и сел на стул.
- Да, - сказал он в нее.
И из трубки, Павленко, выплыл ваш мутный голос.
- Это что там, Артем? Вся одежда заблевана. И в подъезде внизу – это тоже тебя несло? Опустись сейчас же и убери. Ты какого к водке вчера полез?
У Артема что-то внутри осело. Вы продолжали стараться.
- И чего ты лазил в мою шкатулку? Я тебе разрешала деньги оттуда брать?
Осторожно, бережно он отключил телефон и встал. Оперся о стол. И почувствовал, как вчерашний тоскливый день, будто сон, поднимается вслед за ним, догоняет его. И возникли горечь и неприкаянность. Заломило висок, и, припомнив вчера метро, он прислушался и догадался, что тикают два будильника. В первый раз он заметил: в гостиной их правда два. И идут вразнобой, но было уже неважно. Накатилась дрянь, контролер, метро, тошнота, он закрыл глаза – перед ним поплыла культяпка. Так реально, что он даже снова шагнул назад.
И сейчас же понял, теперь ничего не кончится. Никогда не кончалось, и, в общем, все дело в нем. В этих двух будильниках, потому что ночью, когда он спал, они оба усердно шли и связали собой все то, что никак нельзя было связывать. Что теперь для него будет вечный день, только вечный день.
Он достал сигареты и вышел курить на балкон.
Там томительно шла весна, был пронзительно ясный день, непохожий совсем на обычный московский май. Из зеленого палисадника с паром плыли наверх шорохи от земли, этот запах дождя, что не связан вовсе с дождем, а живет в земле, выходя иногда на свет. На дороге резко и быстро, даже неправдоподобно быстро мелькали машины, и едкий, честный дым долетал сюда, обостряя прохладу дня. Но и сверху, из редких уже облаков, что-то немного жгло, обещая конец утра.
Щурясь, Артем различал боковым зрением, как упорно течет наверху этот желтый свет. С наслаждением закурил и втянул вместе с дымом запах своей весны, бесконечную ночь цикад, запах лип и асфальта и белый весенний дождь. Понемногу глаза порождали слезы, но сквозь них неожиданно четче стал виден сам яркий шар. Посмотрел еще вниз и почувствовал вдруг, как плотно, неразрывной рекой этот свет протекает там. Обегая стволы и сочась сквозь уступы кустарника, замирая в листве, проступая с другой стороны, этот теплый поток захватил его взгляд, понес, и скрестил сам с собой, заплетая в горячий узел. И опять распустил в свой теплый и чистый свет, затянул, как в тягучий сок, становясь плотнее. Становясь почти осязаемым, и Артем даже вскрикнул, чувствуя, как небрежно этот ток делается уже вязким. Бежит, изменив направление, отовсюду ему в лицо. И тогда, задохнувшись, он прямо взглянул наверх, в раскаленный шар, и его обожгло слезами, но, не щуря глаз, он смотрел вопреки всему, и горячий свет смыл его взгляд с собою. И размыл совсем, и с невыносимой радостью он ослеп, видя только шар, замеревший в своем горенье. И успел понять, что случилось, что здесь уже ни начала, ни связей, ни даже конца не будет. Что часы перестали тикать, что здесь всегда, исключая время, бежит неживое солнце.
И тогда на глазах Артема разросся взрыв, захватил всего, и мысли его исчезли. Так и он перестал различать длительность своего счастья.
И с тех пор, дорогая Анна Ивановна, он находится только там, что конечно, оправдывает и его нынешнее местопребывание. Здесь я нисколько не иронизирую.

Именно так и сошел с ума Артем Павленко».

Дочитав все это, Альбина Яковлевна привстала, подошла к плите и выключила весь газ. Погасила свет, постояла чуть-чуть в темноте, что-то думая, глядя на снежный двор. А потом пошла в комнату и, не включая свет, стащила жесткие свитер с себя и юбку, залезла, дрожа, в кровать. Даже приблизительно А.Я.П. не знала, кому могло бы быть адресовано это письмо. И среди ее родственниц не было женщин с именем Анна Ивановна. Что до нее самой, то с тех пор, как десять лет назад ее муж, Роман, умер, она жила одна. Детей у них никогда не было.
И она закуталась в одеяло, ткнулась носом в холод подушки и, прежде чем заснуть, еще долго лежала так, еле слышно дыша.

Закончено 13 марта 2005.